Покорнейше благодарю

4 месяца назад Сергей Дурылин

Отрывки из книги «В своем углу».

***

Опять холодная лапа на сердце. И больно. Ах, родную, родную бы руку на грудь – и отпала бы лапа.

Холод.

Человек — это то, что должно быть отогреваемо. Говорят, отогревают религия, искусство, наука. Нет: человек — человека.

Слабые милые руки человеческие, вам одним дано сбросить с сердца холодную лапу, сжимающую льдом мечущееся сердце.

***

(…) Какая суровая, я думаю, была бы наша церковь, если б все в ней было благополучно и с мистической иголочки – новешенько и чистехонько. Пьяненький шепоток, убогая слеза – не доходнее ли, не человечнее ли.

Вот вчера рассказала Софья Ивановна (Тютчева):

В их церковь пришел во время обедни пьяненький мужичок. Вежливо осведомился:

— Что это служат? Обедня?

— Нет, — отвечают ему, — всенощная.

Он стал перед амвоном. Священник вышел с возгласом:

— Мир всем!

Вежливо поклонившись, ответствовал мужик:

— Покорнейше благодарю!

А певшая на клиросе важная дама заметила:

— Вот никто не догадался, а он – за всех поблагодарил.

Путаное, убогое, слезовое, пьяное, детское, мудрое, — как тут распутать? Да и надо ли распутывать? А ну как распутаем, да…

(…) Убогие мы, и что же делать с убожеством? Хватило бы только сил сказать:

— Покорнейше благодарю.

***

Все думаю, думаю о В.В. [Розанове] Читаю его письма к Перцову. (…) Его «глазок» проник в сердцевину жизни, в бездонный колодезь бытия, — и черпал, черпал оттуда тайну – простой бадьей на веревке, руками, старыми, с синими жилками, руками, с табачною желтью на пальцах. Философы и профессора, разные – «Ологи», смотрят в колодезь в увеличительное стекло, освещают внутренность сруба электрическими фонарями, что-то измеряют, с чем-то сравнивают – и ничего не видят.

Сердцевина бытия. Стержень вселенского вращения. Когда-то Писемский говорил с матерым цинизмом, с грубою точностью:

— Думаешь, земной шар вокруг оси вращается? Нет, врешь, вокруг женской дыры.

И это же В.В. сказал с такою нежностью, с такою глубокою радостью и святостью бытия, так сумел расположить вокруг этой ямины бытия и Элладу, и Иудею, и Египет, и Сикстинскую Мадонну, и Лермонтова, и «Коринфскую невесту», — все, все великое, прекрасное, все «стержневое», первопричинное земли, — что до неба возвысилась его хвала, — до звезд, синих и сочувственных, которые он так любил и в которые так верил.

А батюшки и профессора духовных академий, и Струве, и сама Зинаида Николаевна (Гиппиус), и интеллигенты сказали в один голос: «Какой срам! Блуд на всю Россию».

«Пронесли имя, яко зло». Укрыли «ямину» листами «Нового времени»: «Вот-де тут все напечатано, что он писал… Рррретроград-с!»

А батюшки в один голос сказали: «Про неправду все написано. У нас все благополучно. Жены десятым ребенком брюхаты. А хоть бы и одиннадцатым — всем на пироги хватит». А до других… «У нас, видите, своя изба, самого крещения Руси, и с этого времени она стоит с краю-с».

Итак: Ретроград. Блудник. Похабник. Двоеручник.

И… и… и…

И… локоть близок, да не укусишь! «Блудника» нет в живых, но на всю Россию стонут батюшки: «Ах, безнравственность! Сплошной развод! Пятью пять жен и пятью пять поджен у каждого мальчишки! Никто не хочет рожать… Коллективная баба русской земли делает выкидыши. Не хочет быть брюхатой. Детских трупов не счесть… Падение полное семьи!»

В.В. добрый. Он лежит себе в могиле, рядышком с Леонтьевым, и молчит. Не встанет. А если бы был злой, встал бы и ответил батюшкам:

— А! теперь поняли: хотите, чтобы «рожали», а когда я звал, плакал, негодовал, выл от боли, что порывает человек пуповину, связывавшую его с миром и бытием, вы спокойно рожали одиннадцатого поповича, а других увещевали: «Не читайте Розанова!» — и, угощая выхолощенными «гомилетиками и канониками», учили на всю Россию: «Семя жизни, — семя рождающей – грех». Вот и обоняйте теперь семя смрада увядающего рода русского!

Но он добрый. Не скажет. Молчит. Могила тиха и одинока.

Отчего же с этою могилой меня не может время примирить.

Иллюстрация: картина Александра Морозова «Выход из церкви в Пскове»

Читайте также: