О «прописке», псевдобоге и кощунственном акте РПЦ

26 февраля 2019 священник Метанойя

Я рос в какой-то скорлупе. И эта скорлупа была настолько плотной, что боялся даже общаться со своими сверстниками. Самым страшным местом на земле для меня была школа. И дело не в страхе перед вероятностью вызова к доске при невыученных уроках. Это был страх перед обществом, которое было пронизано стадным чувством. Например, помню, как, придя в новый, пятый, класс, я сидел за партой, ко мне повернулся сидящий впереди парень. Он, улыбаясь, по-пацански, спросил меня: «как тебя зовут?» Обычный вопрос желающего познакомиться. Но я не смог ничего ответить — моё нутро наполнилось непреодолимым страхом. Парень несколько секунд ждал ответа, потом, со словами «больной какой-то?!», отвернулся и стал дальше разговаривать с соседом по парте.

Этот страх преследовал меня вплоть до девятого класса. Я ненавидел школу, ненавидел это школьное стадо со своими законами, в которых не было места индивидуализму. Конечно, по мере учебной необходимости приходилось общаться с одноклассниками, но друзей у меня не было. Самым нелюбимым временем была перемена: не знал, куда себя деть. Что-то почитать было нереально — децибелы зашкаливали.

При этом я не был каким-то недотрогой, просто держался особняком: ни в какие группы по интересам не вступал, авторитетов никаких не признавал. Из-за этого до 9 класса был конфликт с парнем, которого боялись все. Я тоже боялся, но голову не преклонял. Последний год он оканчивал уже в коррекционной школе. А через некоторое время оказался в тюрьме за убийство.

В течение пяти лет каждое утро я испытывал глубокий стресс от мысли, что надо идти в школу, ненавидел утро будничного дня. Самым любимым промежутком времени в сутках было возвращение из школы домой, особенно в пятницу, когда впереди ждали два выходных дня.

В 10 класс пошёл в профильную гимназию. Новеньких, как известно, нигде не любят, и гимназия не стала исключением. Мне тоже нужно было пройти «прописку». Один парень стал исподтишка доставать: то по стулу моему ногой ударит, то сзади по уху щёлкнет. Я на это вроде как не обращал внимания, но внутри обдумывал, как себя поставить так, чтобы больше не лез.

В десятом классе стал заниматься единоборствами — какая-то уверенность появилась во мне. Я, конечно, и до этого занимался спортом. Турник с детства был моим другом, ну и кое-каким приёмам отец научил (разряд по борьбе).

И вот однажды в гимназии я зашёл в туалет по нужде. За мной зашёл этот парень с ещё каким-то, по-видимому, шестёркой. Сначала этот шестёрочный толкнул меня сзади, когда я справлял нужду: руки мои оказались в моче, смех и ликование наполнили клозет. Далее я пошёл к умывальнику, чтобы вымыть руки. Неожиданно в туалет зашёл третий, что-то сказал унизительное в мой адрес, со всей дури ударил в нос и вышел из туалета. У меня потекла кровь.

Последующие несколько секунд во мне боролось множество сжимающих сердце чувств. Мне хотелось зареветь, но надоело терпеть унижения. Я понял: или сейчас, или никогда. На новом месте хотелось себя поставить так, чтобы больше никто не покушался на мою индивидуальность.

С внешним спокойствием промыл окровавленный нос, хотел было выйти из туалета. Но шестёрочный преградил мне путь. Я не понимал, что от меня хотят. Наверное, должен был каким-то образом признать их власть над собой, принять законы волчьей стаи. Но они не подозревали, что я всегда был волком-одиночкой. Этот парень с борзой ухмылкой на лице толкнул меня: «куда пошёл, сука?» Далее произошло то, чего никто не ожидал.

Одним борцовским приёмом я жёстко припечатал его к кафельному полу, схватил за голову и стал бить ею о пол туалета. Он закричал: «не надо, не надо!» Я вскочил на ноги и хотел было надрать задницу старшому. Он сидел на подоконнике оторопевши, потупив глаза слегка в сторону от меня. Было видно — занервничал. Ещё бы, в тот момент мне хотелось просто размазать его по стенке. Тем более, как ни странно, он был маленького роста, щуплый очкарик, только глаза выдавали в нём борзого, наглого, безнаказанного урода. До гимназии знал его как подающего большие надежды… пианиста! По нему никак нельзя было сказать, что он местный пахан. Вы не поверите, но я его не стал трогать потому, что боялся повредить ему пальцы и тем самым испортить возможную музыкальную карьеру. И так всю жизнь — порой думаю больше о других, чем о себе. Видимо, поэтому живу бедно, без карьерного роста, всегда ищу логические оправдания в поступках родных и сторонних людей.

Находясь в самоконтролируемом зверином состоянии, я вышел из туалета в коридор и подошёл к сидящему на лавке третьему участнику «прописывания». Сев перед ним на корточки, громко сказал: «ну давай, давай, ударь меня ещё раз». Он сначала не понял и велел мне отвалить. Но я настаивал. Тогда рядом сидящий парень подсказал: «хочет раз — ударь». И я получил. Но тут же врезал в ответ… Всё, я был готов идти до конца и встал в боксёрскую стойку. Даже хотел, чтобы началась мясорубка. Но тут подбежали другие ребята и нас разняли. Триумфа не случилось. Я ушёл в класс.

Буквально через минуту меня позвали в коридор, где я предстал перед самым главным, по-видимому, смотрящим за гимназией. Это был одиннадцатиклассник среднего роста, крепкого телосложения. Как я потом узнал, он был кандидатом в мастера спорта по боксу. Но на тот момент мне было по барабану от кого защищать свою личностность.

Он матом обрисовал мое фиговое положение, потом толкнул. В эти секунды во мне боролись трусость и смелость, честно сказать, я эмоционально устал и уже склонялся к сдаче позиции. Но при этом понимал, что если сейчас меня сломают, остатки моей школьной жизни превратятся в ад. Поэтому я толкнул его насколько мог сильно. Он почти не сдвинулся с места. Да, этот экземпляр не был мальчиком для битья, но отступать было нельзя — я готов был проиграть, с честью.

Но, как ни странно, всё закончилось. Нас разняли. И до самого окончания учёбы в гимназии меня никто не трогал. Многие ребята даже зауважали — ведь я дал отпор самому главному авторитету. Правда, один парень мне сказал, что зря я так и мне несдобровать. Скажу честно, первый месяц по темным улицам ходил оборачиваясь, в ожидании наезда какой-нибудь гопоты. Ждал, что меня где-нибудь отделают до инвалидного состояния.

***

К чему я все это рассказал. Дело в том, что в России всегда было трудно быть индивидуалистом — это буквально подвиг. Система всегда хочет подчинить любые личностные проявления в человеке и заставить работать на себя. Система в России хочет сломать личность, сделать её несвободной. Я родился патологическим индивидуалистом — это моя природная данность.

Я всегда шёл и иду против деструктивных явлений, не принимаю их, не могу с ними смириться. И из-за этого чувствую себя дискомфортно в обществе, где надо принять определённые деструктивные правила игры. Церковь тоже оказалась таким обществом. Здесь нельзя открыто сказать все, что я думаю о Путине, патриархе или православном олигархе, обогащающемся на страданиях рядовых граждан. Заиндевевшая сама в себе система начинает предавать собственные идеалы. Она готова одобрить и признать все что угодно, даже то, что в корне противоречит святым постулатам этой системы. Неограниченная власть превращает систему в псевдобога и дерзает покушаться на свободу личности. Сам Бог ограничил Свою власть над человеком, дав ему свободу. Но церковь настолько зарвалась, что и Бог ей не указ.

Похоже, я так и не вылез из своей скорлупы. Когда-то стал церковником, протестуя против секулярного сознания. Церковь тогда была ещё на обочине общественной жизни. Сейчас, когда церковь, как спрут, влезает во все сферы жизни, во мне растёт антиклерикальный протест. Церковь должна показывать пример исполнения Христовых заповедей, а не отвоевывать свои права в обществе. В этом главная ошибка современной РПЦ.

Надо встать на путь человеколюбия во Христе и вспомнить Его слова: «Царство моё не от мира сего». Но власть так жутко искорежила нашу церковь, что она стала реализовывать и одобрять буквально антихристианские вещи.

Например, РПЦ одобрила кощунственный акт — использование трофейного оружия времён ВОВ при строительстве главного храма ВС России. Мало того, что сам проект нецелесообразен (опять миллиарды пойдут на стены, а не на реализацию христианских идей милосердия и человечности), так ещё и несёт в себе очевидный языческий подтекст. Только представьте: оружие, из которого убивались наши деды и прадеды, станет элементами христианского собора! Место, в котором должна приноситься бескровная жертва, будет обрамлено металлом, с помощью которого приносился в жертву сатане фашизма наш народ. Это же возведение капища богу Марсу, прикрытое православностью дела.

Безумие мерной поступью шагает по России. Мракобесие победоносно проникает в головы тех, на ком лежит ответственность за адекватное развитие страны. Милитаризм в очередной раз одерживает верх над человечностью.

Если вам нравится наша работа — поддержите нас:

Карта Сбербанка: 4276 1600 2495 4340 (Плужников Алексей Юрьевич)


Или с помощью этой формы, вписав любую сумму: