«А хуже всего то, что он зануда»

2 недели назад Арчибальд Кронин

Отрывок из романа шотландского писателя и врача Арчибальда Кронина (1896-1981) «Ключи царства»:

Из окна своей комнаты монсеньор Слит, хмурясь, смотрел в сад, где мисс Моффат с корзинкой в руке стояла с Эндрью и отцом Чисхолмом, наблюдая, как Дугал собирает овощи к обеду. Молчаливое товарищество, царившее в маленькой группе, еще больше усиливало его раздражение и чувство отчужденности и укрепляло в принятом решении. Сзади него на столе лежал законченный и отпечатанный на его портативной пишущей машинке отчет — сжатый, ясный документ, изобилующий убийственными уликами. Через час он уедет из Тайнкасла. Отчет будет в руках епископа сегодня же вечером. Несмотря на глубокое острое чувство удовлетворения от завершения этого дела, неоспоримо было, что вся прошлая неделя в приходе святого Колумба была очень тягостной. Многое вызывало досаду и даже приводило его в смущение.

Если не считать ту группу, центром которой была набожная, но тучная миссис Гленденнинг, все прихожане относились к своему эксцентричному пастырю с уважением и даже, можно сказать, с любовью. Вчера он вынужден был строго обойтись с делегацией, ожидавшей его, чтобы заявить о своей лояльности к приходскому священнику. Будто ему неизвестно, что у каждого местного уроженца бывают свои приверженцы! Но до высшей точки раздражения Слит дошел в тот же вечер, когда к нему зашел местный пресвитерианский священник и, запинаясь, промямлил, что он «смеет надеяться, что отец Чисхолм не покинет их» (последнее время в городе такая замечательная «атмосфера»)…

Замечательная! Вот уж поистине так!

Пока он предавался этим размышлениям, группа, стоявшая внизу, распалась и Эндрью побежал в беседку за своим змеем. У старика была мания делать змеев, громадные бумажные штуковины с развевающимися хвостами, которые летали — Слит неохотно признавал это — как исполинские птицы.

Во вторник он наткнулся на двух таких, весело устремившихся к облакам на гудящей бечевке. Он рискнул заметить:

— Право отец, неужели вы думаете, что это достойное времяпрепровождение?

Старик улыбнулся — он никогда, будь он проклят, не возмущается: всегда эта спокойная, доводящая до бешенства, мягкая улыбка.

— Китайцы так думают, а они очень достойные люди.

— Я полагаю, что это один из их языческих обычаев.

— Ну, во всяком случае, это вполне безвредный обычай!

Монсеньор Слит все стоял поодаль, наблюдая за ними, и нос у него синел на резком ветру. По-видимому, старый священник объединял обучение с удовольствием. Время от времени, пока старик держал бечевку, мальчуган садился в беседке и писал что-то под диктовку на полосках бумаги. Когда он кончал, каракули, написанные с таким трудом, нанизывались на бечевку и при общем ликовании обоих посылались высоко в небо. Слит не смог преодолеть порыва любопытства и взял последнее послание из рук взволнованного мальчика. Оно было написано отчетливо и довольно грамотно. Он прочел: «Я твердо обещаю всегда бороться со всем глупым, фанатичным и жестоким. Подписано: Эндрью.

P.S. Терпимость — высшая добродетель. За ней идет смирение».

Прежде чем вернуть эту записку, Слит долго смотрел на нее с мрачным видом. Он даже дождался, стоя с застывшим лицом, пока не была изготовлена следующая: «Наши кости могут истлеть и превратиться в землю на полях, но Дух останется и будет жить в свете и славе небесной. Бог — Отец всего человечества».

Слит, смягченный, смотрел на отца Чисхолма.

— Это великолепно. Это сказал святой Павел, не правда ли?

— Нет, — старик покачал головой с извиняющимся видом. — Это сказал Конфуций.

Слит был ошеломлен. Не сказав ни слова, он удалился.

В тот вечер монсеньор Слит неосмотрительно начал спор, от которого старик уклонился с поразительной легкостью. Под конец Слит разозлился и вспылил.

— У вас очень странное представление о Боге.

— У кого из нас есть какое-то представление о Боге? — улыбнулся отец Чисхолм. — Наше слово «Бог» — это чисто человеческое слово… оно выражает наше поклонение Создателю. Если оно у нас есть, мы увидим Бога… не беспокойтесь.

К своей досаде, Слит почувствовал, что краснеет.

— По-видимому, вы не очень-то считаетесь со святой Церковью.

— Напротив… всю свою жизнь я радовался, чувствуя ее руки, поддерживающие меня. Церковь — наша великая Мать, ведущая нас вперед… нас, кучку пилигримов, идущих сквозь ночь. Но, может быть, есть и другие матери. А может быть, есть и какие-то бедные, одинокие пилигримы, которые одни, спотыкаясь, идут к дому.

Эта сцена не на шутку расстроила Слита: ночью ему приснился страшный, безобразный кошмар. Ему снилось, что, пока дом был погружен в сон, его ангел-хранитель и ангел-хранитель отца Чисхолма оставили на часок свои обязанности и спустились в столовую выпить по стаканчику. Ангел Чисхолма был хрупким созданием херувимского вида с розовыми щечками, но его, Слита, ангел был уже пожилой с недовольными глазами и сердито взъерошенными крыльями. Уложив крылья на подлокотники кресел и потягивая свои напитки, они обсуждали своих теперешних подопечных. Чисхолм, хоть и был обвинен в сентиментальности, отделался легко, но он, Слит, был буквально разодран в клочья. Он обливался потом во сне, слушая, как его ангел расправлялся с ним, и предал, наконец, заключительному проклятию:

— Из всех, которые у меня когда-нибудь были, это один из худших… он полон предрассудков, педант, слишком тщеславен, а хуже всего то, что он — зануда.

Слит проснулся в своей темной комнате от испуга. Какой мерзкий, отвратительный сон. Он дрожал, голова болела. Он не так глуп, чтобы верить подобным кошмарам, совершенно непохожим на хорошие добрые сны, вроде сна фараоновой жены; не больше доверяет он и гнусным извращениям мыслей, приходящим в голову. Слит яростно отмахнулся от этого сна, как от нечистой мысли. Но сейчас, когда он стоял у окна, сон снова преследовал и изводил его: «…полон предрассудков, педант, слишком тщеславен, а хуже всего то, что он зануда».

По-видимому, он неправильно истолковал намерения Эндрью, так как мальчик вышел из беседки не со змеем, а с большой плетеной корзинкой. С помощью Дугала он начал укладывать в нее свежесорванные сливы и груши. Когда это было сделано, мальчик двинулся к дому, неся длинную корзину на руке. Слит почувствовал непреодолимое желание скрыться. Он чувствовал, что корзина была предназначена для него. Ему это претило, он испытывал какое-то смущение, смутное и нелепое. Стук в дверь заставил его встряхнуться и собраться с мыслями.

— Войдите.

Эндрью вошел в комнату и поставил фрукты на комод. Со стыдливой застенчивостью человека, знающего, что ему не доверяют, он передал слова, которые ему поручили сказать и которые он всю дорогу старался запомнить:

— Отец Чисхолм надеется, что вы примете эти фрукты. Сливы очень сладкие, а груши уже самые последние у нас.

Монсеньор Слит пристально посмотрел на мальчика, пытаясь понять была ли последняя фраза намеренно двусмысленной.

— Где отец Чисхолм?

— Внизу. Он ждет вас.

— А моя машина?

— Дугал только что подал ее к парадной двери.

Наступило молчание. Эндрью начал нерешительно двигаться к выходу.

— Подожди! — Слит выпрямился. — А ты не думаешь, что было бы вежливее… если бы ты отнес фрукты вниз и поставил их в мою машину?

Мальчик вспыхнул и послушно повернулся. Когда он поднимал корзину с комода, одна слива упала и закатилась под кровать. Побагровев, он наклонился и неуклюже достал ее оттуда. Гладкая кожица лопнула, и тонкая струйка сока потекла у него по пальцам. Слит смотрел на него, холодно улыбаясь.

— Эта слива уже не годится… не так ли?

Ответа не последовало.

— Я сказал, эта слива не годится, да?

— Нет, сэр.

Странная бледная улыбка Слита стала явственнее.

— Ты необычайно упрямый ребенок. Я наблюдал за тобой всю неделю. Ты упрям и плохо воспитан. Почему ты не смотришь на меня?

С громадным усилием мальчик оторвал глаза от пола. Встретив взгляд Слита, он задрожал, как нервный жеребенок.

— Если ты не можешь смотреть прямо на человека, значит, у тебя нечиста совесть. К тому же это невежливо. Им придется переучивать тебя в Рэлстоуне.

Снова наступило молчание. Лицо мальчика побелело. Монсеньор Слит, все еще улыбаясь, облизал губы.

— Почему ты не отвечаешь? Потому что ты не хочешь ехать в приют, да?

Мальчик ответил, запинаясь:

— Я не хочу туда ехать.

— О! Но ведь ты хочешь делать, как надо?

— Да, сэр.

— Тогда ты туда поедешь, и очень скоро поедешь, это я могу тебе сказать точно. Ну, а теперь можешь поставить фрукты в мою машину. Если, конечно, ты сумеешь сделать это, не рассыпав их все.

Когда мальчик ушел, монсеньор Слит остался недвижимым, губы его застыли, твердые и прямые, словно отлитые из металла. Кулаки опущенных рук сжались. С тем же окаменевшим лицом он двинулся к столу. Слит сам не мог поверить, что способен на такой садизм. Но именно эта жестокость очистила его душу, изгнала из нее тьму. Не колеблясь, как что-то неизбежное, он взял составленный отчет и порвал его в клочки. Его пальцы быстро, с какой-то методичной яростью рвали полоски бумаги. Он отбросил разодранные и скрученные обрывки, безжалостно разбросал их по полу. Потом застонал и упал на колени.

— О Господи! — он говорил просто и умоляюще. — Господи, дай мне научиться чему-нибудь у этого старика. И, Господи, милый… Не давай мне быть занудой!

Читайте также: