В детстве я думал: уж не изображает ли он Пилата?

7 дней назад священник Сергий Желудков

Священник Сергий Желудков (1909-1984) — церковный писатель, богослов, участник правозащитного движения. Его рукопись «Литургические заметки» с изложением взглядов по поводу богослужения и возвращения его к евангельской простоте была подана в 1958 году в Календарно-богословскую комиссию при Московской Патриархии. Некоторые критики называли мысли отца Сергия, изложенные в этой книге, обновленческими.

Приводим отрывок из этой книги.

***

Архиерейская служба

15.ХI.1843… Давно не видал я архиерейской службы. Первое впечатление поразительно: в ней род какого-то драматического величия. Потом становится монотонно. Особенно утомляют бесконечные ектении. О рабская Византия! Ты сообщила нам религию невольников. Проклятье на тебя всамделе, все, что есть самого великого в христианстве, того нет в этом позолоченном храме форм, которые деспоты придумали, чтобы самой молитве преградить путь к Богу. Везде они — и они. Нет народа, нет идеи, всеобщего равенства! Иерархия подавляющая, пышность ослепительная, чтобы отвести глаза, отуманить умы, — все, кроме христианской простоты и человечности. (Дневник А. В. Никитенко [Дневник, Т. 1. М.: Гослитиздат, 1955.])

Интеллигентные христиане с грустью признавались мне, что не узнают преемника апостолов в литургической фигуре русского епископа. Эти бесчисленные жесты благословений, расточаемых архиереем по всякому пустячному поводу, непрестанное целование у него рук, поклоны, беготня с омофором, светильниками, рипидами, орлецами, — вся эта раболепная суматоха вокруг епископа искажает самую сущность церковного Богослужения, превращая его в форменный «культ личности», в служение «владыке». Из духовенства никто не молится, все боятся — как бы не ошибиться в церемониях. Святитель и сам находится в плену у сущих пустяков этого ритуала человекослужения.

На иконы Спасителя, Божией Матери, угодников кадят трижды, а архиерею — трижды по трижды. На первые три каждения он отвечает благословением одной рукой, но ему продолжают кадить; на вторые три каждения он еще раз благословляет двумя руками, как бы запрещая этим жестом надоевшее каждение. В этом и других подобных моментах, которыми изобилует архиерейская служба, нет никакой литургической красоты — напротив, в них присутствуют разрушительные элементы смешного. Что-то произошло со всеми нами, уже вышли мы из того возраста, когда эти церемонии могли кому-нибудь нравиться. Сегодня они не воодушевляют нас в храме — напротив, они унижают святителя.

Не удивительно, что уже почти не находится верующих молодых людей, желающих участвовать в архиерейском церемониале. А без целой свиты прислужников наш епископ, при существующем чине, совершенно беспомощен и, можно сказать, «недействителен». Иногда в таких случаях архиерей, унижая сан пресвитеров, заставляет их прислуживать себе за иподиаконов. Иногда один и тот же незаменимый келейник бегает вокруг епископа, стараясь поспеть за двух иподиаконов, посошника, книгодержца… Жалкое зрелище. Один архиерей умолял благочестивых священников, недостаточно внимательных к ритуалу: «Вы уж, пожалуйста, не молитесь — это не ваше дело, я за всех помолюсь». Но и архиерею некогда молиться, ему приходится то и дело командовать во время Божественной службы: «Кланяйтесь мне! Берите у меня благословение! Снимите с меня омофор!»… Бог даст — скоро сама жизнь церковная заставит архиереев заняться исправлением своего ритуала.

Смиренная иноческая мантия приняла у наших архиереев обратное значение весьма пышной (шелк, бархат), цветной, звучащей (бубенчики), фантастической одежды, в которую можно облачиться только при помощи двух прислужников, с опасным шлейфом, который нужно за архиереем носить… Раньше со шлейфом управлялся маленький мальчик, теперь шлейф носит прислужник, который иногда по росту выше архиерея. Кому нужно это безобразие? Вспоминаю, как у покойного патриарха Тихона была из кремлевской ризницы прекрасная древняя мантия без шлейфа — как длинная пелерина; в ней патриарх ходил, поворачивался безопасно.

Торжественное облачение архиерея посреди храма. Диаконы с кадилами (как перед иконою). «Да возрадуется душа твоя»… «Тако да просветится свет твой»… Да это ведь молебен архиерею! На Часах вместо «Молитвами святых отец наших» — мы возглашаем: «молитвами святаго владыки нашего»… Это низкая лесть, этого нет у греков, у наших же старообрядцев.

Прекрасен архиерейский Малый вход на вечерне и на литургии. Следовало бы только упорядочить его подготовку (Заметка 32) и следовало бы отменить второе осенение светильниками с солеи: оно излишне, ибо все четыре стороны уже получили осенение с кафедры; главное же — оно разрывает хор священнослужителей, половина которых уходит в алтарь, в то время как вторая половина задерживается архиереем у солеи. У старообрядцев нет этого излишнего второго осенения…

Далее наступает воистину торжественное действо: каждение под алтарное пение «Достоин еси» или «Спаси нас, Сыне Божий». И так досадно, что прославление Сына Божия сразу же прерывается и переходит в прославление архиерея — в пение «Ис полла эти деспота», что в переводе значит: «Многая лета, тебе, деспот»… Нет, не надо бы этого прославления архиерея, надо бы многократно продолжать прославление Христа во все время каждения, под общенародное пение. Это очень заметно украсило бы службу, попробовали бы так сделать.

Начинается пение Херувимской — и молитвенное внимание народа отвлекается прислужниками и архиереем, который появляется в святых вратах лицом к народу. Зачем? Умывать руки! В детстве я думал: уж не изображает ли он Пилата? Это совсем не древность, это русское новшество недавнего времени, этого нет у греков и старообрядцев.

Проскомидия в архиерейской литургии имеет одно начало, но два конца. Сначала священник совершает проскомидию полностью; и архиерей во время великой ектений читает заключительную молитву проскомидии. Но во время Херувимской архиерей подходит к жертвеннику, срывает покровцы… Проскомидия священника разрушается и совершается архиереем с половины заново.

И всюду — «орлецы», круглые коврики с изображением орла над городом. На листе с таким изображением стоит будущий архиерей перед своим рукоположением, когда читает исповедание веры. Там это имеет смысл. Но зачем бегает прислужник, подкидывает эти круглые коврики всюду, где хотя бы на секунду остановится архиерей? И это — не Византия, а позднейшее русское новшество.

…И все это — рассуждения без хозяина. Архиереи могли бы очень хорошо со всем этим распорядиться, все это исправить своею высокою властью. Но они предпочитают покорно исполнять эти явные несуразности своего ритуала.

Ленинград. 1954. Рассказ семинариста с Украины. Там у них к одному епископу приехали крестьяне просить священника в Радоницу на отдаленное кладбище. Он пообещал и… забыл о том. Когда приехали за священником — оказалось, что все уже заняты. Тогда, чтобы не нарушить архиерейского слова, епископ взял епитрахиль и поехал на кладбище — сам ходил, служил на всех могилах.

Так возвышает архиерея скромность и человечность. Они этого не понимают, совсем не понимают. Смотришь — хороший, милый человек, став епископом, теряет естественность обращения, начинает на каждом шагу «играть» архиерея, а то и в самом деле впадает в мнительную гордость, не терпит возражений, принимает во дворе, опаздывает на службу… Это сбивает с толку восточный деспотизм, культивированный в нынешнем ритуале архиерейской службы.

Фото: berezniki.cerkov.ru