«Во дни печальные Великого поста…» Часть 4

3 месяца назад Александр Зорин

Продолжение. Предыдущие части тут.

***

«А над всем этим срамом та церковь была — как невеста…» (Дмитрий Кедрин, «Зодчие»).

Она стоит на холме — белая, окрыленная кокошниками и золотыми куполами. А у подножия холма сверкает ядовитыми красками помойка. Битое стекло, консервные банки, рвань и клочья полиэтиленовой цивилизации. Как над геенной огненной, над ней курится дымок. Бумажная субстанция сгорает, остается осколочная нетленная. Собаки что-то еще съедобное находят здесь. При виде человека испуганно отбегают: чуют сильного конкурента.

По этим кучам горожане пробили тропки: обойти их невозможно — справа река, слева крутой, зачерненный свежей гарью, склон соборного холма.

Вчера здесь наши приютские ребятишки атаковали двух девушек.

— Перестаньте, ребята, зачем вы их дразните? — вмешался я.

— А они матом ругаются!

Стоя на мусорной обожженной куче, в дым пьяные, девицы отвечали пацанам забористой бранью. А одна в знак презрения задрала юбку и, повернувшись спиной, показала то, что вызвало у них щенячий восторг.

И рядом храм — контрастно и высоко. Сонмы галок облепили кресты, золотые купола, купы деревьев вокруг… Что-то символическое есть в этом видимом контрасте: грязь и вонь внизу и белизна вознесения. Символическое, потому что такого резкого разграничения не бывает там, где приземлился Святой Дух.

…Существует сокровенная связь между состоянием церкви и жизнью вокруг…

***

Отцу Крискентию 26 лет. Он хорошо знает западный обряд и склонен кое-какие детали из него употребить в своей практике, в обряде восточном. Например, в Рождественские дни устроил большой вертеп посреди храма, вынес туда престол. И служил обедни под лапником — посреди храма.

О. Василий этому не препятствует и говорит, что нужно постепенно, исподволь приучать людей к обновленным формам богослужения. Но очень осторожно… А то тебя выберут собакой для битья, начнут дубасить и всем показывать.

— Но вообще пока не произойдет административной реформы, об изменениях в РПЦ и мечтать не приходится. Западная и Восточная церкви — сестры. Они должны примириться и взаимодействовать, как до разделения в 1054 году, когда авторитет Папы еще признавался. Сближение церквей неминуемо должно произойти. И на это нужно сегодня работать как на общее дело.

Однако общему делу часто мешают начальственные амбиции, порой свойственные православным батюшкам, так сказать, по определению. А уж если вокруг царят невежество и суеверие, священник получает все основания ощущать себя Стефаном Пермским среди несчастных зырян.

Отец Крискентий из таких. Он действительно хорошо образован и на все имеет свое окончательное мнение. Недавно побывал на Украине, заглянул к униатам на богослужение.

— Страшно слушать обедню на современном украинском, — говорит он. — Я зашел, поклончик отбил святому. И всё, и до свидания.

***

Вечером молитва с детьми. Двое-трое стоят молча, слушают, остальные строят рожи, прыскают смехом. Я молился своими словами, благодарил за прожитый день, за Сеню, которого скоро выпишут из больницы.

— Молятся дети перед сном? — спросил я ночную няню.

— Крестятся, подходят к иконе.

Молиться и креститься давно уже стало синонимом в русском языке. Научить их барабанить Псалтирь — это дело, а молиться по-настоящему — это что-то инородное, протестантское.

***

Один священник-монах был дотошен, исповедуя женщин. Кающихся в грехе против седьмой заповеди расспрашивал в подробностях: как, и сколько, и каким способом? Тогда женщины из того прихода пожаловались настоятелю. Любознательного монаха перевели на другой приход. Как будто там греховодниц меньше.

А другая грешила, каялась, но одного греха не могла себе простить и повторяла его на каждой исповеди. Согрешила она однажды на… столе. А стол в народном сознании — святое место.

Правда, есть пословица, которая говорит об относительной святости этого места: «Хлеб на стол — стол престол, хлеб со стола — стол скамья».

***

Было при большевиках, в хрущевские времена. Женщина кается на исповеди:

— Ворую, батюшка.

Духовник ей отвечает:

— Воруй, но только с Церковью делись. Церковь-то вся обворована до нитки.

…Одна боголюбивая прихожанка наутро после Пасхальной ночи метет каменные ступеньки и поет:

— «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…»

Из соседнего дома выходит учитель математики и, направляясь мимо церкви в школу, говорит:

— Мария Лукинична, ты какие-то буржуазные песни поешь.

А она:

— Пошел ты на… — и не разгибаясь в том же пасхальном мажоре, — «…и сущим во гробех живот даровав!»

***

— Отец Василий, как вы относитесь к смертной казни? — спрашивает о. Крискентий.

— Плохо, считаю, что ее не должно быть.

— В Евангелии нет этого «не должно», — возражает о. Крискентий.

— А «не убий»?! Только Податель жизни может отобрать жизнь. К тому же наше судопроизводство несовершенно и сплошь и рядом карает невинно осужденных.

— А я считаю, изуверов, которые не просто убивают, а при этом издеваются над жертвой, надо уничтожать. Чикатил всяких.

— Изолировать надежно от людей, — говорит о. Василий, — вот кара, которую они заслужили. Пусть подумают и помучаются. Мука совести — настоящая казнь.

— Да у них нет совести.

— Может быть, пробудится в изоляции. Есть примеры. Государство существует, чтобы защищать жизнь, а не отбирать.

— Но ведь у нас варварское государство, — говорит о. Крискентий. — А смертною казнью оно и должно защищаться от убийц. Звери боятся смерти. Одного убийцу казнили, так у него со страху изо всех дыр потекло…

— Он не смерти боится, а боли, — объясняет о. Василий. — А жизнью он не дорожит, не понимает ее назначения. Ни в грош не ставит — ни чужую, ни свою. Он бережет шкуру свою, а не самое существо жизни, уж не знаю, как назвать, душу, что ли…

— Вот возьмите, Саддам Хусейн, — не соглашается о. Крискентий. — Да, он диктатор. Но в Ираке нет такой преступности, как у нас. Отцы рассказывают, кто там был, ночью можно спокойно гулять по улицам. Нет, я все же за то, чтобы изуверов уничтожать.

— Так ли делать советовал нам Христос? — увещевает о. Василий. — Смертная казнь отбирает у человека надежду на раскаяние. Вспомните разбойника, распятого рядом с Христом, но покаявшегося… Только Христос может оценить степень нашего падения и покаяния. И Он даровал бывшему разбойнику вечную жизнь.

Но отец Крискентий досадливо машет рукой и уже не слушает.

***

Отец Сергий, тот самый молодой батюшка, что так долго исповедовал на Благовещение, учится в семинарии заочно. Молодой батюшка исповедует прихожан подолгу. Он закончил радиотехнический институт. А в начале поступал в ленинградское военное училище. Сдал все экзамены на «пятерки», только историю на «четыре» и не сомневался, что поступит: балл проходной. Но фамилия — Фридман. Не прошел по конкурсу.

После института работал на заводе: хорошая должность, приличный оклад. В праздничных попойках дружного рабочего коллектива не участвовал. При вступлении в должность — мужикам авоську водки, а сам «нет, не пью, не хочется». Они в дискотеку, а он в церковь. «Мне там интересно и хорошо». Товарищи не понимали: «Ты что, больной?»

Они с матушкой, учительницей литературы, готовят программу православной воскресной школы. Отец Василий поторапливает:

— Давай, давай, чтобы детки мои к духовной азбуке приобщались. А то в церковь бегают, а спроси, что значит «Евангелие», — никто не ответит. У меня руки не доходят, может, ты за них возьмешься.

Отец Сергий именно к этому и готовится. Только живет он в деревне, до храма добирается с пересадкой, на двух автобусах. И детишек у самого четверо.

***

А о. Крискентий в этом начинании не поддерживает коллег. Он редко с чем соглашается, держит круговую оборону.

— Воскресные школы? Пустое это, одна показуха. Мы ему в школе: «не ешь мяса!» А мать дома: «брось попа слушать, жри чего дают!» Мы — одно, она — другое. Эти школы пустая трата времени. Вот когда их отцы и матери помрут, вот тогда можно что-то делать, и то навряд ли. Несколько поколений сменится, пока в России услышат проповедь Христа. А сейчас — как в решето.

И уже возмущается, как начальник, которому подчиненный смеет перечить:

— Ну назовите мне хоть одну воскресную школу!

— Назову десяток, да вы все равно не поверите, — отвечаю ему.

— Я ни одной не видел!

— А как вы увидите, не желая видеть, имея предубеждение?!

— Девяносто раз нашей бабке говоришь, что со священником на улице надо здороваться, а лучше подойти под благословение. А все напрасно, не подойдет, хоть кол теши…

— А вы потерпите, сто раз напомните доброжелательно; глядишь, одну прихожанку и приобщите к церковному благочестию.

— Зачем мне столько времени тратить на одну старуху, если у меня десятки студентов. Я преподаю в колледже религиоведение и культурологию. Вот моя воскресная школа.

Всезнающая улыбочка, пухлые губки.

***

Витька провинился.

Под горой сидели мужики, распивали бутылку. Витька набрал камней и… Одному попал в голову. Ребятишки были рядом. Таким способом они хотели проучить мужиков, чтобы не выпивали у святых мест, под самым храмом. Мужики вскочили и — за пацанами. Все убежали, а Мишка не успел. Мужик схватил его за волосы и поднял над обрывом, как зайчишку. На крик выбежала воспитательница, отбила Мишку. Это она их так «воспитывает»: оставляет на весь день без пригляда, а сама на кухне гоняет чаи и смотрит телевизор.

Витьку поставили в угол до самой ночи. Не был допущен и на чтение «Томасины».

***

Сельский батюшка, запойный, говорил:

— Не может быть, чтобы Господь меня не простил, я ведь родился и жил в России.

***

Игумен Св-го монастыря, что стоит неподалеку от города, — веселый молодой монах. Улыбается: «Монах должен быть веселым». Грузноватый, ходит быстро, вдавливая шаги в землю.

У него крепкое подсобное хозяйство. Сеют огород, картошку, держат свиней, коров. На дворе разобранный трактор. Рабочий жалуется игумену:

— Вчера Николай хотел трактор наладить, вала нет…

— Куда ж делся?

— А я не знаю, вчера Николай глянул, а вал утек…

— Ищите. Я за это буду наказывать строго.

***

Послушники в монастыре.

Николаю лет 27–30, родом из Узбекистана. Кочует по святым местам. Потоптался в Питере, на подворье Оптиной пустыни. Сюда прикочевал из Пскова. Говорун, мелет не умолкает:

— Плохо там, где денег нет. Я хочу постригаться, но только не в этом монастыре.

Сидит на кухне, щелкает грецкие орехи. Мать Дионисия на него сердито реагирует:

— Завтрак с 7.30 до 8.00, а сейчас 9, а ты все лясы точишь.

Зато он на нее не реагирует нисколько.

— Каждый игумен хочет, чтобы у него было больше монахов, тогда его повысят, сделают архимандритом, потом епископом, архиепископом, потом митрополитом, а там и Патриархом. А какой солдат не хочет стать генералом? В семинарию легче поступать из монастыря. Игумен характеристику напишет… Иной учился в школе плохо, ему конкурс не выдержать, а характеристика поможет… Игумен ведь думает, что послушник по договоренности в монастырь вернется и станет монахом. Потому за него и хлопочет. А он кончит семинарию, женится и — на приход, а игумену скажет: не могу монашеский крест нести, не по силам. А я в семинарию не хочу, сразу буду постригаться, только вот не знаю где.

Утро. Туалет на улице, умывальник в кухне. В единственной раковине уже моют посуду, чистят картошку. Я выхожу с зубной пастой и мылом на крылечко. По случаю воскресенья обедня поздняя, но послушник Николай завтракает, к обедне, значит, не пойдет. Разогрел макароны и наворачивает с белым хлебом. Послушник Дима расставляет в трапезной тарелки.

Монастырский колокол, как било по рельсу, — звучит одиноко, покорно, упрямо.

Диме лет 25… Был дважды оперирован: вырезали поджелудочную и прокалывали легкое, поддували… Вид у него удрученный:

— Я на рынке работал, торговал мясом. Менты присасываются: мяса дай, фарша дай… А фаршем торговать на рынке нельзя, только в магазине — неизвестно, из чего ты фарш накрутил. Дашь ему долю — отстанет. А там второй подойдет, третий… Себе в убыток торговать. С рэкетом иметь дело надежней. Отстегиваешь бандитам твердую сумму, стоишь спокойно, они тебя и от ментов отмажут, и от других волков. А здесь колдуны одолели: приходят в храм, ворожат, свои молитвы сатане творят.

— Зачем же колдуну в храм идти? Он может и в домашнем углу, и в сарае покудесить…

— А благодать чью-то забрать?! — всплескивает руками Дима. — Он же знает, что попадет в ад, и мстит за это.

Николай слушает, доскребывая на сковородке.

***

Отец Амвросий. Худой, пушистая борода с проседью в два белых ручья. Глаза навыкате, нос крючком. Улыбка, как и у отца игумена, не сходит с лица.

На полунощницу (ночную молитву) спешат в храм малой стайкой — отец Амвросий, ребята-послушники и один инок. Читают молитву уставом, быстро-быстро: тропари, псалмы, «Верую», «Отче наш» — мелким стежком шьют, как на швейной машинке. Отстрочат — и скорей досыпать в свои кельи, низкие клетушки, разделенные фанерными перегородками.

Окна келий обращены за пределы монастыря и забраны чугунными решетками. Сквозь решетку видна струйка реки, подальше овраг с оползнями помойки, справа шумное шоссе.

Продолжение следует

Фото: timeinphoto.com

Читайте также:

Если вам нравится наша работа — поддержите нас:

Карта Сбербанка: 4276 1600 2495 4340

С помощью PayPal

Или с помощью этой формы, вписав любую сумму: